|    1$: 59.6325 1€: 70.3604

Магнитогорск
C
» » Билет в ад. 3 марта – Всемирный день писателя

Билет в ад. 3 марта – Всемирный день писателя


    Фото: Илья МОСКОВЕЦ

Литературной попыткой осмыслить путь певца Магнитки стала повесть «БорисЪ».

 

Это было почти восемьдесят лет назад. Литработник златоустовской газеты «Пролетарская мысль» отправился по заданию редактора в горотдел НКВД, а домой вернулся только через двенадцать лет…

В камере он провел долгие пятьдесят дней отчаяния. И только потом узнал, что его обвиняют в организации антисоветского заговора, в чем якобы изобличали его письменные показания товарищей по преступной организации – Виктора Губанова, Михаила Заболотного, Василия Макарова. Вот как герой описал свой последний день, проведенный в горотделе кровавого ведомства:

«…– Признаете свою вину? – встал во весь рост над столом дьявол, переодетый сегодня в форму офицера, и положил передо мной кусок шагреневой кожи.

Двое по бокам сверху вниз посмотрели на меня, и в их хмурых взглядах не было никакой жалости.

– Признаю, – весело сказал я, разгоняя их хмурость. – Все признаю!

– Подпишитесь вот здесь, здесь и здесь, – приказывал офицер. – А вот здесь полностью. Фамилия, имя, отчество. И дата!

Я согнулся над столом и, следуя за пальцем офицера, выписал себе билет в ад:

Кривощеков Борис Александрович, 15 февраля 1938 года».

Повесть «БорисЪ» магнитогорского писателя Валерия Тимофеева представляет один из малоизученных периодов в жизни советского поэта Бориса Ручьева в виде его дневниковых записей.

– Это первая попытка в художественной литературе осмыслить путь Бориса Ручьева, – говорит Тимофеев. – Есть замысел о написании трех повестей о разных годах его жизни. Эта, первая, с подзаголовком «пятьдесят дней ада», охватывает период с момента задержания его в 1937 году до первого допроса в 1938 году. Сейчас электронный вариант повести «БорисЪ» читают в библиотеках, а после мы планируем провести ее обсуждение.

Обращение Валерия Тимофеева к осмыслению непростой судьбы певца Магнитки неслучайно. Его дядя Михаил Тимофеев был связан с сестрой Бориса Ручьева брачными узами. Был в жизни поэта еще в сталинское время эпизод, когда он неделю прожил в котельной в Кусе, где Михаил Тимофеев был истопником. А когда последний трагически ушел из жизни, в его блокноте обнаружили стихи Бориса Ручьева, только окончания их отличались от тех, что были официально опубликованы. Этой неделе из жизни поэта будет также посвящена одна из повестей цикла. Еще один малоизученный этап жизни Ручьева – 1947-1949 годы, когда он после освобождения из мест не столь отдаленных два года оставался на Колыме, – его художественному осмыслению Валерий Тимофеев также посвятит повесть.

Кроме документальных свидетельств и архивных данных в написании цикла о Борисе Ручьеве Валерию Тимофееву помогают повесть Владимира Зазубрина «Щепка», «Архипелаг ГУЛАГ» и «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова.

Мы предлагаем вниманию наших читателей отрывок из повести Валерия Тимофеева «БорисЪ».

Билет в ад. 3 марта – Всемирный день писателя

Одно из священных для магнитогорцев мест...

БорисЪ


Из главы I «Ночь накануне Рождества»

…Я чувствовал себя так, словно, подслушав, стал владельцем великой тайны или обладателем большого информационного повода, если говорить нашим, журналистским языком.

Служивые, потоптавшись, разошлись по своим углам – кто чего удумал, тот за тем и отправился. А я, достав блокнот и выбрав место посветлее, принялся торопко записывать все, что тут услышал.

– Какой материал, – ликовало все во мне, – какой слог, какие характеры! Да это же бомба! Это почти что научное открытие! У них образования – дай бог, если по три класса на каждого, а любому профессору психологии фору на сто очков вперед дадут! Как точно они человеков изнутри расковыряли, как емко разглядели и вслух высказали!

Дикий азарт захватил меня. Карандаш мой торопился описать каждую мелочь, каждую закавыку в их разговоре. Для удобства своего повествования дежурного по этому подвалу, Пахома, я в своих записях так и обозвал – Дежурный, а второго, с окровавленным животом и густо заросшими волосьями руками Ургеничуса, Молотобойцем. Я не подбирал специально ему клички, как-то само собой получилось. И ведь как точно! И описывать дальше его не надо, хватит тех черт, какие я уже тут ему приписал.

Я рисовал себе картину застолья и расписывал по ролям, кто что да как сказал, какое у него выражение лица было, какой жест и по какому поводу выкинут. Этого я, конечно же, не мог видеть глазами, но по сказанным словам предугадывал, а где и чувствовал интонацию или порыв воздуха.
Проверяя – складно ли получилось, вносил правки, дополнял, делал строку сильнее и объемнее. Уже мысленно представлял, как читать в редакции буду – с выражением, с интонациями этих двух простолюдинов. А они будут сидеть круг меня с раскрытыми ртами, а их папироски подымят-подымят оставлено, да и затухнут за ненадобностью. Меня насквозь пронзили такие речи, а я свою пишущую братию напрочь убью, прямым попаданием в их интеллигентские кастрированные мозги сермяжной правдой.

«…добровольно на заклание идут...»

«заранее за все, даже за то, что делом не делали и об чем мыслью не думали, – за все отвечать головой готовы…»

И еще:

«…прощения просить готовы только за то, что нам их допрашивать, бить, убивать в трудах работных приходится...»

«…нет, чтобы зараз все взяли и разом же сгинули, а потом бы встали, сами себя в землю закопали и исчезли, как их и не было вовсе...»

История пленила меня, карандашом я не успевал за потоком мыслей. Я даже пошел дальше этого разговора и попытался понять, что же имел в виду Молотобоец, когда сетовал на то, что никчемный народец ничему не противится.

– Почему его, кровно заинтересованного в непротивлении, это непротивление как раз и пугает?

– Ну чего надо-ть? Лови, карай, казни самонапридуманным судом – с тебя какой спрос, к тебе какая претензия? Ты – маленькая пешка, двунадесятый винтик в большом колесе бронированного паровоза, несущегося по просторам Руссии и давящего все без разбору, лишь бы кому-то что-то местами даже лучше было.

Ан нет! И у этого винтика в голове еще что-то шевелится, и в ем непонятка живет – для ча?

Он, любой, будучи живым оставленный, если его к какому делу приставить, мог бы чего-то и для мировой революции пользительного сделать, и паровозу бы, скажем, помог, деток бы новых еще настругал. Нужны ведь нам детки? Мы ж всерьез и надолго?!

Эк, куда его, Молотобойца моего, занесло-то.

По моим думам получалось, что он уже наперед себя видит на месте тех, кого ноне тут держит и собственным своим отчаянием кроваво пытает.
Все просто. Жизнь тяжелая и голодная. Мало в ней места для радостей осталось, больше для злости, черноты и обиды. Наобещано за два десятка лет вона сколько, и вроде все красиво да с пользой задумано. А не получается что-то по словам ихним. Вот и ищут оправдание своей неловкости.

Кто-то же виноват?

На кого-то же надо свалить вину за неудачи?

Вот он, есть! придуманный образ общего врага. Вон их сколько, не нашего семени всходов, на поверхности разбросано: с происхождением не тем, с ученостью излишней, с головой, полной неправильных дум. Бери – не хочу! Хватай каждого третьего или там пятого, и не ошибешься. А и ошибешься, не велика беда, никто с тебя за промах твой не спросит, пальчиком не погрозит.

До сих пор мысли эти правильные, под жизненный момент подстроенные. А ну как кончатся они, такие – удобные? Проснулись в один светлый день, глянь, а всех этих-таких уже извели? За кого браться? На ком никчемность свою утверждать?

В коридоре служивые пьяно шарагатились, о чем-то лениво переговариваясь, менялись согретыми местами. Молотобоец сидел-отдыхал в дежурке, воя себе под нос какую-то неясную песню, а Дежурный ходил в седьмую камеру, чужие раны своим голодным эгоизмом зализывать. Все это проходило мимо меня.

Уже светать за окном стало, послышался раздвигающий снег надсадный машинный гул, пару раз громыхнул трамвай, а я все писал и писал.
«Вот спасибо редактору, – параллельно писаному скользила моя мысль. – Осенило его, что ли? – меня сюда послал! Да за такой материал я не токмо ночь тут провести готов, а и день прокантоваться! Проставлюсь! Как пить дать, проставлюсь! Всех напою, за мной не заржавеет».

Между делом, не помня когда, сжевал весь хлеб и допил ту бурду, что чаем звалась. А потом и из первой кружки остатнее глотнул, которое мелом противным отдавало. Кажись, все записал.

Дальше пошли уже мои размышлизмы. И вот на них я начал запинаться. Связного рассказа никак не получалось. Здесь кропотливая работа нужна, особый настрой для глубокого ковыряния. А еще б лучшее, если б кто-то из коллег-бродяг-писак глянул да слово-другое умное подсказал-подправил.

Я, имея опыт в этом деле, не спасовал, не сбросил в сердцах карандаш, начал рисовать в блокнот урывки мыслей, черточки коротких фраз, даже пятна одиночных емких слов. Знаю, потом, переписывая раз за разом, не только оживлю в памяти всю картинку, но и непременно увижу ее и под новым углом, и в ином свете. И тогда уже точно ничего не упущу, в каждый уголок сознания залезу, каждое случайное слово к строке пристрою.
Иссяк. А и ну как! Сколь страниц извел! Да и спал совсем ничего… хотя, нет, спал-то я вроде и порядком. Но что-то опять в сон клонит.

Какое-то звериное чутье во мне сработало. Как при пьянке: хоть глоток на дне, но оставить на утрешную опохмелку. Я вынул через скрепки из блокнота все исписанные листы – мой трудяга-блокнот стался на две трети полным, – и засунул их ровным слоем под воротник. Там у меня дырка специальная в шве – заначку от Фимы прятать. Под мехом, не знаючи моего секрета, так и не сыщешь, даже и не ущупаешь.

Повалился на шконку, положил голову на так греющие меня листочки моей будущей литературной славы и провалился в сон.

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

комментариев

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent